В чешских кинотеатрах покажут российскую «Трубу»



В чешских кинотеатрах покажут российскую «Трубу»
13 Января 2016
В четверг 14 января на экраны кинотеатров Чешской Республики выходит фильм «Труба» (он будет идти под названием Roura). Очень редко в кинотеатрах Чехии показывают документальные фильмы, тем более – иностранные, а тем более – российские. Правда, «Труба» снят в копродукции с Чехией и Германией. Фильм 2013 года, до Чехии он добрался лишь сейчас, но совсем не устарел. Фильм покажут в оригинале, на русском языке, с чешскими субтитрами.

Режиссер – Виталий Манский, знаменитый российский документалист, признанный во всем мире.

«Труба» получила премии как в России, так и за рубежом. 

В России. «Ника» - лучший неигровой фильм. «Кинотавр» - приз Гильдии киноведов и кинокритиков и приз за лучшую режиссуру (впервые этот приз получил режиссер документального, а не игрового фильма).

Победил фильм и на кинофестивале в Карловых Варах («Лучший документальный фильм»). Также «Труба» получила премии на следующих фестивалях: London BFI FF 2013, Dok Leipzig 2013, IDFA Amsterdam 2013, Göteborg IFF 2014, Docpoint IDF Helsinki 2014, Documentary Fortnight MoMA New York 2014, ZagrebDox 2014, Thessaloniki IDF 2014, Hot Docs Toronto 2014, IndieLisboa 2014, DOXA IDF Vancouver 2014, BuDoku IDF Budapest 2014.

О чем фильм? О знаменитой газовой трубе.

Из аннотации к «Трубе»:  «Трубопровод, поставляющий газ из Сибири в Европу, — главная денежная артерия страны. Вдоль трубы живут люди, работающие на процветание газовой промышленности. Хорошо ли живут? Виталий Манский пропутешествовал вдоль всей трубы от Уренгоя до Кельна, чтобы сравнить быт сибиряка из глубинки и среднестатистического бюргера».

А вот, что написали о фильме некоторые российские критики.

Ирина Корнеева:

Виталий Манский - один из немногих документалистов, продолжающих работать на максимально возможном отстраненно-уважительном расстоянии по отношению к своим героям и их жизненным обстоятельствам, фиксируя кинокамерой их бытие в режиме, близком к реальному времени. Взамен требуя от своего потенциального зрителя полной концентрации, сосредоточенности и включенности в процесс. Это долго, иногда даже мучительно томительно, но, как правило, режиссерски обосновано: такие фильмы, если досмотришь до конца, не забудешь никогда. В своих предыдущих картинах Манский внимательно изучал быт и нравы своих героев: от обитателей Николиной горы - до коренного населения Кубы. Уже только по этим примерам можно оценить географический размах интересов. Для съемок будущего фильма он намерен отправиться в двенадцать экспедиций на все континенты, включая Антарктиду. "Трубу" он снимал безостановочно 104 дня, проехав по маршруту газопровода "Западная Сибирь - Западная Европа" в специальном трейлере - от Кельна до Уренгоя, с возвратом затем в Берлин. Ели, спали и работали в походных условиях на колесах. Наблюдали за жизнью за окном с пристрастием, но без комментариев. В фильме Манского видеоряд самодостаточен, закадрового текста не существует в принципе, монтаж настолько ненавязчив, будто его еще не изобрели - якобы что сняли, то и показали, но это - из фигур высшего пилотажа. Потому что позиция автора при всем при том выражена настолько ярко, ну, как на выборах. Точнее - перед ними, когда ты либо с нами, либо против нас. Два эпизода в рамках одного психологического состояния людей - крайнего проявления горя.

Сибирь. Похороны. Кладбище. Десять часов люди топорами вырубают замерзшую землю, чтобы выкопать могилу. Тут уж не до слез и не до чувств родственников - самим бы не остаться навеки в этой мерзлоте. Другой безжалостный взгляд - те же похороны, но уже в Европе. Кажется, даже в Чехии, но точного местоположения не определить. Лаковые ботинки, отглаженные костюмы, четко обозначенное для прощания время... И хорошо организованные похороны как итог достойных условий жизни... "Мое авторское восприятие образа кладбища в фильме в том, что это некое зеркальное пространство, - рассказывал в интервью и на пресс-конференции Виталий Манский. - Есть люди, которые, чтобы похоронить любимого человека, долбят ломами мерзлую землю с семи утра и до пяти вечера. Эти люди никогда не смогут понять того, кто приезжает на похороны любимого человека в белых штиблетах в обеденный перерыв. Дело, конечно, не в штиблетах, а в каких-то фундаментальных основах, которые формируют мироощущение человека. Мы - другие, в том числе из-за штиблет на похоронах... Диагноз ли это, поставленный в фильме? Наверное, да. Но в современном мире многие болезни лечатся. А диагнозы уточняются, оказываясь не такими уж летальными. В общем, если это диагноз, то хотелось бы верить, не окончательный".

Денис Корсаков:

екоторые, не разобравшись, решили, что в фильме Виталия Манского «Труба» речь пойдет о буднях простых служащих «Газпрома». Ничего подобного: газ, идущий по трубопроводу «Уренгой-Помары-Ужгород», действительно один из главных героев картины, но судьбы тех, кто его добывает, Манского не волнуют. Он вместе с газом совершает путешествие по России и ближнему зарубежью, доходя в результате до Германии; и фильм разбивается на множество коротких новелл о простых потребителях уренгойских сокровищ.

Вот старик из Уренгоя не может разобраться, как управиться с мобильным телефоном. Вот ханты празднуют День оленевода. Вот на Урале проходит свадьба — и старушечьи руки после банкета аккуратно соскребают с тарелок в полиэтиленовый пакетик недоеденную семгу. Вот батюшка, ездящий по полустанкам на красном вагончике, переоборудованном в передвижную церковь, массово крестит деревенских.

Вот на кладбище в чистом заснеженном поле копают мерзлую землю, чтобы похоронить женщину (гроб привозят на грузовике, который тащит за собой трактор), а вот в доме культуры диковатый женский самодеятельный ансамбль исполняет песни про красоту полей. Вот ветеринар, по локоть засунув голую руку корове в одно место, проверяет, стельная она или «снова обманывает». Вот — пейзажи городков, выглядящие так, словно в них позавчера закончилась Третья мировая. Вот — Украина; ветераны войны, шамкая, рассуждают о Горбачеве: разрушил великую страну, а сам построил себе в Доминиканской республике дворец в триста комнат.

Тем временем перед ветеранами зажигают Вечный огонь, который не зажигали уже давно: чтоб разгорелось пламя, приходится подключить к Вечному огню газовый баллон. Наконец — благополучная чешская семья, живущая в чистой квартирке; глава этой семьи через день отправляется в крематорий, где на прекрасном российском газе сжигает   покойников, равнодушно наблюдая сквозь окошечко, как тают в пламени черепа. И новеллы эти перемежаются кадрами газовых вентилей и труб, которые выглядят как детали космического корабля «Энтерпрайз» из «Стар Трека».

По мысли автора, именно на длиннющую газовую трубу, словно на шампур, нанизываются истории людей из разных стран, которых, кроме этой трубы, ничего не объединяет.

Поначалу кажется, что Манский снимает фильм о разрушенной, смертельно бедной России, несмотря на свои колоссальные природные богатства превратившуюся в этакую «Нигерию в снегу» (выражение основателя Google Сергея Брина) — и про ее антипод, светлую чистую Европу. «Ну конечно, здесь ад, а там рай — вот и весь разговор», как пел в свое время Чиж.

Но чем дальше, тем яснее, что второе значение слова «труба» - грубо говоря, «кранты» — относится отнюдь не только к России. У Манского вышел безупречной, дивной красоты фильм о том, что все мы все умрем. Завораживающие долгие планы,  ледяная ирония, легкое презрение к человеческой глупости и готовности покоряться любой, самой страшной судьбе... Такое кино могла бы снять Снежная королева.

Впрочем, как у ее маленького пленника не получалось сложить из льдинок слово «вечность», так и у Манского не получается. Все пройдет, и печаль, и радость. Жизнь, в сущности, есть страдание, а радость есть отложенное страдание. Мы состаримся и станем забавно-безобразными, а потом наши тела растворятся, как снег, в огне газовой печи. И у нас на могилках будут стоять красивые, словно черные кристаллы, крестики.

Манский наверняка вовсе не этого эффекта хотел добиться, но уж что выросло, то выросло.

Евгений Гусятинский:

Манский обладает очень специфическим взглядом. Он не просто держит дистанцию, обязательную для всякого документалиста, а возводит ее в энную — и немалую — степень. В результате возникает иллюзия, будто мир рассматривает человек, н­исколько в него не включенный. Хотя, понятное дело, эта и­ллюзия лишь скрывает субъективность его позиции.

В новом фильме он прослеживает, как живут люди, сидящие в разных местах на пресловутой трубе. Она и есть та самая «духовная скрепа», соединяющая разрозненную Россию в  некое формальное единство, лишенное внутреннего стимула для реального объединения, а может, уже и не испытывающее такой потребности. Откуда ей взяться, если в Уренгое газовая промышленность на глазах ее работников вовсю убивает дикую природу, а в соседних деревнях люди, добывающие газ для отопления Европы, сами все еще колют дрова и топят печки?

Таких парадоксов и контрастов в «Трубе» много. Еще в какой-то сельской местности родственники и друзья с утра до ночи долбят мерзлую землю на гигантском пустыре, готовя могилу для покойного, а в Чехии, до которой не так уж и далеко, добытый ими газ идет в том числе на обслуживание работающего как часы крематория — там смерть комфортна и безопасна.

Впрочем, Манский не был бы хорошим документалистом, е­сли бы ограничился такой занимательной публицистикой. Он показывает, что внутренних сходств между противоположностями больше, чем кажется, и комфортные будни н­емецких обывателей — такой же маленький ад, что и будни живущих в нечеловеческих условиях уренгойцев.

Однако от внешних различий, а главное, их причины, остающейся такой же загадкой, как и «русская душа», не отделаться. В каком-то смысле панорама русской жизни в исполнении Манского становится живым олицетворением известной формулы «Россия как подсознание Запада» — страшной и смешной, абсурдной и трагически точной.

Лариса Юсипова:

Труба, одно из самый многозначных слов в современном русском языке, в фильме Манского выступает в роли вектора движения камеры: с Востока на Запад, вдоль газопровода Уренгой–Помары–Ужгород и дальше — через Польшу и Чехию — в Германию.  Непростой этот маршрут группа проходила в течение многих месяцев: жили в вагончиках, обедали в местных столовках, мылись в местных банях. В фильм всё это не попало, но к пониманию темы, безусловно, приблизило. И это все-таки не тема «кому на Руси жить нехорошо», скорее — что такое «жить» в современном понимании слова. 

Не зря Манский из поколения людей, которые помнят знаменитое «жизнь есть форма существования белковых тел». Белковые тела расселились по всей линии газопровода, от Азии до Европы. Где-то живут почище, где-то погрязнее, но все в рамках среднестатистических показателей: в поле зрения камеры не попадают бомжи, нищие, разрушенные дома и храмы, равно как новорусские дворцы и их обитатели. Фильм «Труба» — про тех, кого большинство, энциклопедия обыденной жизни. 

Камера подмечает много забавного — иногда трагикомического (включение «Вечного огня» по большим праздникам с последующим незамедлительным отключением), иногда совсем грустного: как родственники хоронят усопшего в картонной коробке исключительно из экономии (и происходит это, кстати говоря, по ту сторону границы). 

Фильм легко бы сконструировался и оказался куда легче для восприятия, если бы Манский четко провел черту: мы и они. Но в его картине не только нет титров с названиями населенных пунктов, где происходит действие, — при пересечении государственной границы настроение в кадре не меняется. Всё то же самое. Бытовой культуры, впрочем, побольше.    

— Мы смотрим на их жизнь и впадаем в уныние, а для самих людей — это нормальное, естественное, комфортное существование. Более того, российские герои фильма четко формулируют: «Не трогайте нас, и мы как-то выживем. Мы готовы к смирению. Дайте нам немного электричества, а картошку мы посадим сами». Происходит дистанцирование народа от государства, которое живет какой-то своей жизнью, зарабатывает какие-то свои деньги, решает какие-то свои проблемы, и к людям, являющимся, казалось бы, его частью, не имеет практически никакого отношения. Как в России, так и за ее пределами, — считает Манский.

Елена Грачева, Алексей Востриков:

Для всех, кто зацепил позднесоветскую эпоху, словосочетание «Уренгой — Помары — Ужгород» сопоставимо с БАМом и московской Олимпиадой: эти позывные неслись из всех утюгов… Где сейчас те Помары? Неужто по-прежнему между Уренгоем и Ужгородом? Разве прошло тридцать лет? Разве время движется? В фильме Манского движется только газ по трубе. Со страшной скоростью.

Все рецензенты отметили расчисленность замысла, темпа, ритма, поступательное движение повествования, равно лишенного публицистической эмоциональности, этнографической холодности или любопытства путешественника-зеваки. Камера (оператор Александра Иванова) объективна, крупные планы исключены, композиция рациональна, кадр отцентрован иногда до полной симметрии. Автор за кадром помалкивает и в историю не вмешивается: любой текст от лирического героя сломал бы эпическую интонацию. Труба сама по себе настолько монументальна и совершенна, что достаточно нескольких минутных монтажных врезок — строгих интерьеров сияющих подстанций, — чтобы задать ритм двухчасовой картине, рассыпавшейся было на собранье пестрых глав.

Нанизать жизнь на трубу — это была отличная идея. Труба длинная — жизнь вдоль нее разная. Труба давняя — жизнь при ней долгая. Труба пробивает пространство, собирая его в симметричные складочки, и возникают музыкальные рифмы и повторы. Труба выводит из времени в вечность, поэтому все рядом с ней кажется анахронизмом. Все публицистические идеи и исторические аналогии, возникающие в картине, — только следствие этого строгого поступательного движения, этого ритма. А метафоры и символы рождаются, прежде всего, из метонимии, из странного соседства механизма и жизни, разных жизней между собой.

Каждый эпизод картины представляет собой свернутую повесть: мы видим героев не только в настоящем, но в прошлом и будущем, в горе и в радости, в будни и праздники. Иногда для этого нужно побегать за персонажем, иногда, наоборот, посидеть и послушать. Повествование о жизни ведется в формах самой жизни, как писали в советских учебниках.

Сюжет про уренгойских автохтонов, на первый взгляд, про традиционный уклад: кухлянки, олени, яранги, подледный лов. На второй взгляд, труба все это разрушила: рыба, вытащенная из полыньи, дохлая и вонючая, в факеле, который рвется из сугроба, символически горит синим пламенем целая аутентичная цивилизация. На третий взгляд, это не очень печалит: в яранге бубнит телевизор, мобильный телефон на гвоздике разговаривает на разные голоса, для скорой езды есть снегоходы, а гонки на оленьих упряжках — часть спортивной программы Дня оленевода. Эта цивилизация сгорела не в трубе. Она устарела, просто не настолько, чтобы умереть.

Стела «Европа — Азия». Жених тащит невесту через воображаемую границу. Урна, заваленная пустыми бутылками из-под шампанского: здесь все так женятся. В окрестностях трубы не всё экзотика, жизнь бывает типичной: неубиваемый тамада с народными потехами, танцы под Уитни Хьюстон и вечный слоеный пирожок.

Вагон-храм погромыхивает по рельсам, занесенным снегом. Поп скрипит по безлюдной улице, набредает на молодую мамашу, но она крестить новорожденного не хочет, сама некрещеная, а муж на работе. В вагон на молитву собираются только потертые старички да старушки. Эта история монтируется с историей матери и ее сына-инвалида: старуха рассказывает, как в молодости училась на тракторе, а сейчас что? День прошел — к смерти ближе.

Сельский ветеринар, напротив, с удовлетворением констатирует, что жизнь стала лучше — вон уже с кошками приходят, а раньше кошки жили и мерли сами по себе. Правда, главные пациенты — все равно коровы.

Сельский погост, на котором мужички долбят топором и кайлом мерзлую землю, долбят долго, долбят трудно, долбят целый день, чтобы поставить в яму гроб и проводить человека как положено.

Праздник 8 марта: глава муниципального образования, холодный клуб (все «милые дамы» сидят в шубах и платках), народные песни, школьные пляски. И только тут (полпути уже проехали!) поминают люди заглавную трубу — может быть, проведут и к ним отвод. Впрочем, особо никто не надеется.

Монтаж неспешен, эпичен, эпизод к эпизоду, от одного острова жизни к другому. Здесь нога человека еще ступает, но руки уже давно никто не прикладывает. В кадре почти нет молодых, пространство населено стариками и старухами, ветеранами и инвалидами, для которых труба когда-то была сполохом энтузиазма, а сейчас и следа его нет. Труба качает газ в одну сторону, обратки нет. Зрители дружно отметили рифму: похороны в глухой деревне — и крематорий в чешском городке; выматывающее долбление мерзлой каменной земли — и мраморная высокопарность зала для прощания; ватники и валенки — и белые штиблеты и шляпки; прожитый ради покойника день — и кратенькое прощание, чтобы успеть в обеденный перерыв. Газ, который недоступен живым, и газ, которого не жалко для мертвых.

Но «Труба» спроектирована не как культурологическое эссе или публицистическая статья. Это эпос, он рассказан гекзаметром, он объективен и невозмутим, не различает малого и великого, переправа на пароме не менее важна, чем День победы. Эпосу неведомы различия между людьми, придуманные новым временем: бабушка-трактористка, сидящая без газа и света посреди зимы, дедушка-трубач, которого иногда зовут играть перед футбольным матчем, или немецкий гастарбайтер, что развозит газовые баллоны, равно одиноки и придавлены судьбой. Двести часов отснятого материала за восемь месяцев монтажа ужались до выразительной и печальной истории о том, как ушло время и захудала жизнь. Как проговорилась крановщица с двадцатью шестью годами горячего стажа: «Было детство, юность, а сейчас уже старость, знаете, это уже не то…» А трубе хоть бы что: она не люди, она железная.

Короткая ссылка на новость: https://www.livenews.cz/~K4R4T
 
МЫ В СОЦСЕТЯХ


 









Нет событий в календаре на ближайшее время


Мы в соцсетях